К 140-летию со дня рождения Н.С. Гумилёва

Серебряный век. Сразу представляешь самобытную, порой экзотическую, утончённую до грусти поэзию. Это относится и к творчеству ярчайшего представителя данного периода Николаю Степановичу Гумилёву, чьё имя в советской стране старательно замалчивалось, предавалось забвению долгих 70 лет. Но не забылось.

15 апреля исполняется 140 лет со дня рождения поэта. В одном из последних стихотворений «Мои читатели» Николай Гумилёв написал:

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намеками

На содержимое выеденного яйца.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во Вселенной,

Скажет: я не люблю вас, —

Я учу их, как улыбнуться

И уйти, и не возвращаться больше.

Любовь к свободе, чувство собственного достоинства и огромная сила воли: улыбаться, когда тебе больно; ни за что не показывать своей слабости – эти качества были присущи Гумилёву до самого конца. С улыбкой он встал перед палачами, оставив на стене камеры прощальную надпись: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилёв». Сам подвозил свою жену Анну Ахматову к месту её свидания с другим мужчиной.

Гумилёв вообще постоянно подвергал себя разным испытаниям: и физическим, и моральным, как будто испытывая на прочность свою нервную систему, выносливость, мужество. Вот только несколько примеров.

Весьма холодно принятый символистами начинающий сочинитель не сдался, не отчаялся, а написал, наверное, самое своё известное стихотворение «Жираф».

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

— Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

А если бы прислушался к недоброжелательной критике, то так и не стал бы основателем Академии стиха (в неё, помимо основателей, вошли поэты Александр Блок, Михаил Кузмин, Иннокентий Анненский и Сергей Маковский), знаменитого «Цеха поэтов» (Сергей Городецкий, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут и другие участники) и школы акмеистов.

школы акмеистов.

Путешествия в Африку – отдельная значительная глава в биографии Гумилёва. Читая стихотворение «Капитаны», чувствуешь, что слава первопроходцев будоражила воображение молодого человека.

Вы все, паладины Зеленого Храма,

Над пасмурным морем следившие румб,

Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,

Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,

Синдбад-Мореход и могучий Улисс,

О ваших победах гремят в дифирамбе

Седые валы, набегая на мыс!

А вы, королевские псы, флибустьеры,

Хранившие золото в темном порту,

Скитальцы арабы, искатели веры

И первые люди на первом плоту!

И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,

Кому опостылели страны отцов,

Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,

Внимая заветам седых мудрецов!

Как странно, как сладко входить в ваши грезы,

Заветные ваши шептать имена,

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

И кажется — в мире, как прежде, есть страны,

Куда не ступала людская нога,

Где в солнечных рощах живут великаны

И светят в прозрачной воде жемчуга.

С деревьев стекают душистые смолы,

Узорные листья лепечут: «Скорей,

Здесь реют червонного золота пчелы,

Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»

И карлики с птицами спорят за гнезда,

И нежен у девушек профиль лица…

Как будто не все пересчитаны звезды,

Как будто наш мир не открыт до конца!

Начав путь странника-любителя, побывав несколько раз в Абиссинии, получил задание Петербургского музея антропологии и этнографии и стал участником научной экспедиции, собиравшей сведения и экспонаты для африканской коллекции. А также автором известного «Африканского дневника». И это к 27-ми годам. И как будто мало было опасностей в далёкой чужой стране – Гумилёв ещё и увлёкся охотой на павианов и крупных хищников: леопардов, львов. Задание музея было успешно выполнено, а копилка впечатлений поэта пополнена. Из стихотворения «Абиссиния» понятно, что всё написанное им не было вымыслом для привлечения внимания читателей или для придания своей личности ореола отважного романтика.

Есть Музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Чуять запах их странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз.

И я вижу, как знойное солнце пылает,

Леопард, изогнувшись, ползет на врага

И как в хижине дымной меня поджидает

Для веселой охоты мой старый слуга.

А дальше была Первая мировая война. И здесь Николай Степанович не остался в стороне, показывая чудеса храбрости в окопах под огнём противника в Восточной Пруссии. Ушёл добровольцем, вернулся кавалером двух Георгиевских крестов и ордена святого Станислава. Настроение Гумилёва-воина передано в стихотворении «Наступление».

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки.

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или волны гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Во время революции 1917-го года Николай Гумилёв был за границей в составе русского комитета, который сотрудничал с союзниками в Первой мировой войне. Казалось бы, можно остаться, устроиться в безопасности, ведь многие как раз устремились за рубеж, спасаясь от переворота в России. А Гумилёв возвращается в Петроград, что стало неожиданностью даже для самых близких ему людей.

Николай Степанович оказался перед выбором: строить новое общество с большевиками или воевать против них (чего, собственно, и ждали от него офицеры-дворяне). Но, по признанию Гумилёва:

Вы знаете, что я не красный,

Но и не белый — я поэт!

Несмотря на сложное время разрухи, голода, лишений, именно тогда к Николаю Гумилёву пришло подлинное признание. Он очень много работал: преподавал курс поэзии в Институте живого слова, читал свои стихи молодёжи, переводил, писал критические статьи, стал членом редколлегии основанного Горьким издательства «Всемирная литература». В феврале 1921-го Гумилев избран вместо Блока председателем Петроградского Союза поэтов. И весной он провозгласил:

— Мы скоро организуем всероссийский союз поэтов!.. Сначала организуем всероссийский союз поэтов, а потом всемирный союз поэтов.

Казалось, Гумилёв был так близко к наивной своей мечте: поэты должны управлять миром вместо монархов и министров. Он не горевал об утраченных «дворянских гнёздах», привилегиях. По воспоминаниям современников ходил весёлый, энергичный, спокойный. Был уверен, что его не коснётся большевистский террор, ведь он не шёл против советской власти, даже был в добрых отношениях с некоторыми её представителями.

Но в 1921-ом году Гумилёв был арестован по обвинению в участии в боевой организации Таганцева, готовившей антисоветский заговор. Вскоре нескольким заговорщикам был объявлен и приведён в исполнение смертный приговор. Среди них – Николай Гумилёв.

В том же году, незадолго до гибели, поэтом было написано стихотворение «Память», которое очень любила Анна Ахматова. В нём – вся судьба автора.

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака —

Вот кого он взял себе в друзья,

Память, память, ты не сыщешь знака,

Не уверишь мир, что то был я.

И второй… Любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь — его подруга,

Коврик под его ногами — мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка,

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Я — угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о славе Отчей,

Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный —

И прольется с неба страшный свет,

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо; но все пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.